ledi_diana | ИМЯ ЗЛА

Я злая сегодня?
Нееееет...
Я вообще не злая. Просто я пишу злую сказку.

Ну, это как дань.
Должна же я закончить?

Живу под зелёной крышей.
Летаю по новому нашему розовому дому.

Прибиваю гвозди, вешаю на них бусы, шляпы и шпаги. Привинчиваю полки, устанавливаю книги, бутылки ставлю - раскрашенного красками стекла и стекла одноцветного, горлышки увязываю тряпицами, утыкиваю бамбуковыми ветвями. Двигаю мебель - левее на сантиметр, так, хорошо, а этот столик мы сознательно поставим неровно - тихо-тихо, здесь так надо, он сам так попросился, как столика желанье мне не уважить?
Летние шляпки повисают над супружеским ложем - и надо ведь где-то летним, воздушным, широкополым повисать? Ремиксом из прошлых обиталищ втиснулась между летних шляп картина - морской пейзаж, шарфом-сеткой обтянут вместо рамы.

Пришли мастера от интернета - зависли...
Потом головой трясут:
- Простите, мы с бодуна. Сейчас работать будем...
Развернули нетбуки, раскидали антенны, работают. Я им кофе, пиво.
Благодарят, работают, кофе прихлёбывают, на пиво косятся тоскливо, но время от времени глаза подымают - застывают...
Мольберт пощупали, кисти потрогали, на бутылочки смотрят, книги пересчитали, цветы понюхали - втыкают...

... когда вы приедете в новый свой дом, желая начинать там жить - что сделаете перво-наперво?
Ремонт, правильно. Дом, даже если он новый, требует ремонта. Есть спорт такой - ремонты делать.
Потом дизайн, как водится. Шкафы-купе, канделябры, ковёр пушистый под ноги, диван пузатый на ковёр.
А мы ремонты делать невольны. Ремонты наши на скору руку, приблизительные такие.
Дизайны наши тоже приблизительны. На скору руку, как и жизнь наша - кочевая, бродячая.
Мы в стены новые войдем, прислушаемся к ним - они нам сами нагудят, чего хотят и как свои дизайны видят.

Здесь стиль такой, непонятно какой стиль - гудят нам стены. Здесь сразу слетели хозяйские шторы из окон - шторы в дикую зелёную клетку, как раз под обои в дикий зелёный плющ - бррр, какая гадость.
На место диких штор навешены были узкие полотняные, обязательно мятые. Связались будто сами, просто возникли новые меланжевые салфетки. Извлечена была из коробок белая посуда и встала на места - как рождена там.
Горшки пустые, глиняные, неглазурованные, на прежнем месте припрятанyыt - здесь на поверхностях шкафов, как будто так и нужно.
Сюда пойдут верёвки толстые, расчёсанные, раскошланные, а также банки встанут с непонятными этикетками. Банки пока пустые, а потом они наполнятся травами. Поскольку травы прежние ушли на прежнем месте в мусор, а то и просто по ветру.
Нельзя травы перевозить, если не хочешь взять с собой то, что за спиной осталось. Травы аккумулируют.
То, что за спиной - мы брать не собирались.

... когда я возвращалась жарким прошлым летом от сына с невесткой, и Дарьи Тимофеевны, живущих в пыльном, душном, раскалённом Мордоре, когда я плакала в дороге, вспоминая потный животик девочки маленькой - входила я в метро и замерзала.
Потом я выходила из метро.
И подъезжал ко мне автобус, домой меня готовый везть.
В автобус я садилась, плеер ушами слушая, слёзы в глазах очками тёмными пряча, сквозь дымку то ли слёзную, то ли торфом дымным вызванную, на пробегающие вдоль дороги сосны смотрела, к нужной автобусной остановке подъезжала.
Через дорогу осторожно переходила, к домику своему быстро шла, входила в двор прохладный

Трава, с утра политая, росой блестящая на солнце, меня встречала, лягушки утренние, ленивые, в отличие от них же, вечерних, прыгучих и быстрых - неторопливо мне дорожку освобождали, пока я к дому шла.
Я в дом входила, вдыхала прохладу пыльную его второго этажа и влажный холод этажа первого, комнаты огромной, бывшей раньше комнатой Дарьи Тимофеевны - и снова я хотела плакать. От того, что маленькая потная девочка, осоловевшая от жары, не сможет быть со мной в прохладе этого дома. Во влажном холоде комнаты, бывшей недавно комнатой Дарьи. Теперь название сменившей, и ставшей просто Нижней комнатой.
Потом я шла на задний дворик, будила спящую в гамаке дочь, компот несла ей в кружке запотевшей - очень полезно начинать утро жаркого лета с кружки холодного компота...

Таким было то жаркое лето, что спали кошки мои на прохладном полу. Но в комнату нижнюю, совершенно холодную, они не заходили. Никто не заходил. Стояла пустой Нижняя комната и скучной. И перестал плакать невидимый ребёнок в углу, в стене, или за стеной - но мебель двигалась по-прежнему неутомимым Нектом, и босые ноги чьи-то невидимо, но весело и быстро шлёпали по лестнице.
По-прежнему не вызывало страха присутствие невидимого Некта.
Вообще ничто не вызывало страха. По-прежнему.

Пока не взорвался однажды вечер криком кошки Шары.

... Блюдо нужно подавать вовремя.
Блюдо, поданное невовремя – пирожное к мясу, к примеру, или же селёдка к ликёру – убрать такое, спрятать, вообще не подавать, в идеале – и не готовить.

Главы, ненаписанные вовремя, не поданные к требованию и ожиданию читателя, тоже надобно забыть, спрятать, убрать в самый нижний ящик письменного стола – хотя какие сейчас письменные столы? Всё больше компьютерные, а в них и ящиков-то нет, только открытые полки, изображающие стеллажи.
Значит – в корзину, под кнопку DEL, в камин, тоже как правило, виртуальный – или же снова в амнезию.

Я не знаю, кто это придумал и сказал (кажется, я и придумала и сказала) – и почему нужно следовать спорному этому?
Разве не вовремя однажды прозвучала моя просьба к друзьям о снеге – в разгаре того жаркого лета, когда липкий пот полз между лопаток, смачивая майку и стекая в трусики?
Разве не откликнулись друзья охотно и не забросали меня фотографиями снега и льда?
И разве не стало легче дышать от этих фотографий – когда рассматривала я их, сидя в пыльной прохладе второго этажа – невзирая на липкий пот…

Разве не вовремя сейчас я вспоминаю о том лете, в том странном доме, который называла я своим, прекрасно понимая, что мне он не принадлежит и никогда принадлежать не будет, да и к чему он мне сдался – я, только что закончившая прибивать к стене последний гвоздь из выбранных на сегодня, но не последний из предполагаемых гвоздей в стенах розового домика под зелёной крышей…
… который я уже называю своим, хоть мне он тоже не принадлежит.

... тогда, в прошлое лето, в душе успокоенной на кухню я вышла. На кухонном табурете лежала моя сумка, впопыхах брошенная, когда я в комнату к дочери больной бежала. Из сумки извлекла я гребень берёзовый, подошла к зеркалу, недавно вновь вывешенному в холле, как войдёшь в дом – по праву руку, на стене – и гребнем по волосам прошлась, удовольствие простое тактильное ощутив.
Вернулась к сумке, достала мешочек, наполненный сухим шуршащим запахом, к ноздрям поднесла, вдохнула глубоко. Простое удовольствие обоняния уютно рядом с тактильным свернулось.
Разыскала голубую вазочку, поставила в неё букет лавандовый, на полку водрузила, отошла, полюбовалась. Букет и голубая вазочка встали удачно, рядом с ручной кофемолкой синего цвета, на фоне бело-серого керамического кофейника, таких же чашек, сахарницы и молочника. И это было третьим удовольствием – зрительным.

Я прислушивалась к себе и удивлённо осознавала поднимающуюся волну эдакого абсолютного счастья – простого, чистого как запах лаванды, счастья после боли.
Переставая удивляться, я понимала, откуда волна.
Здесь вот в чём дело – боль того комочка, когда-то плюхнувшегося в грубые уверенные руки акушерки – она обычно тяжелее боли твоей собственной. И послеболие твоего ребёнка – выше послеболия собственного, твоего.
И, очевидно, для закрепления простого и чистого ощущения моего, дочь решила усладить слух мой, тронув звуки арфы (я очень люблю звуки арфы, я их воспринимаю кожей, впрочем, как и фортепиано звуки и скрипки… о, нет, со скрипкой я погорячилась, скрипка в доме есть испытание для жёсткокожих, а чтобы усладу от скрипки получить, ступать бы надобно в концертный зал). Итак, звучала арфа.
И крикнула мне дочь, арфу оставив:
- Мать, здесь много шоколаду! Ломай, и пойдём курить.

Шоколад тронул последний незатронутый рецептор, курить – кивнула я удовлетворённо, мы с дочерью моей и подругой иноземной подошли к порогу, а у порога уже сидела Шара.

- Открой. У меня дети на улице. – сказала Шара.
Мы открыли дверь, Карма, обследовавшая последождливый двор, мокрый газон и весёлых котят, сумеречными сгустками гоняющихся за лягушками, подошла к двери снаружи, Шара изнутри – и так, на стыке наших ног и желаний, в состоянии нашего общего послеболия, последождия, послешоколадия и в присутствии запаха лаванды, страшным кошкиным криком и прыжком, ознаменовавшим начало нового и возвращение к старому – взорвался снова тихий наш мир.

Шара кричала и выла совсем по-человечески, и страшным диким воем откликнулась Карма, шерсть вздыбив на загривке и приближаясь медленно и удивлённо к порогу.
Затем извергла Карма рык такой, какой звучит у собак в последнем бою, когда - либо жизнь, либо смерть - и не дай Бог встать рядом тогда с собакой, даже своей.
Или - дай Бог, если защита эта посвящена тебе.

Рядом с Кармой стояла Шара, и вдвоём они дрались в последнем этом бое. Дрались они ни с чем. С воздухом.
Или же с чем-то, вставшим на пороге.
Оно не стояло, оно ползло - ошеломлённо понимали мы это - я, подошедшая к ристалищу из кухни, дочь и подруга иноземная, выйдя к порогу из Нижней комнаты, и муж, буквально скатившийся в испуге по лестнице, идущей со второго этажа.

Карма и Шара рвали воздух когтями и зубами, били его лапами, то отступая под натиском Невидимого нам, но явно Видимого им - то давя его и вытесняя из дома.
Шара время от времени подпрыгивала высоко, перемахивала через Нечто, и начинала метаться по двору, сгоняя в кучу котят, ударами лап зашвыривая их в дом.
Старая кошка Леди Френсис стояла рядом со мной, внимательно следя за боем своих приёмных детей (она вырастила их обеих, собаку Карму и кошку Шару) - урча и готовясь принять бой в свою очередь, если падут молодые...

Мой муж, перепрыгивая через мечущихся взъерошенных котят, прорвался на кухню, схватил черпак с водой и выплеснул её в гущу боя. На порог.
Затем захлопнул дверь и почему-то привалился к ней плечом.

Мы дух перевели.
Собрали котят, пригладили вздыбленные затылки взрослых животных - и свои дыбом вставшие волосы пригладили.
Когда же Шара начала облизывать своих детей, время от времени рыча по направлению к порогу, мы, встряхнувшись, решили всё же выйти во двор.
Нам требовался перекур.

Дочь шла первой, она споткнулась, упала и начала кричать. Кричала дочь не столь громко, как Шара, минутами назад, но тоже мощно.
Любой кричал бы, вывихнув лодыжку.
Я тоже кричала:
- Покажь ногу. Сиди спокойно! Обо что ты споткнулась?
- Да ни обо что! - ответила мне дочь. - Я споткнулась Ниобочто!
- Ты споткнулась о кирпич. - спокойно сказала иноземная подруга.
- Да это я его вышибла в падении.
- Да это он держался на честном слове, ты зацепилась и вышибла. - ответила подруга, устанавливая кирпич на место.
- А животные? Они обо что споткнулись, что так орали? Ты видела? Нет, ты видела, что творилось?
- А Шара беременна, вы сами говорили. От этого и нервничает. А Карма холерик, вы сами знаете. Ей нервничать на раз. - успокоила нас иноземная подруга. - А сейчас я ещё прочту молитву, и все окончательно успокоятся.
- НЕТ! - хором крикнули мы. - Нет, только не молитву. Здесь нельзя.

Мы помнили об откатах, о новых мрачных чудесах, взрывающихся после молитв, возжиганий свечных и поливаний смутных мест святой водой, а также помнили о свежих просвирках, церковных спец-булочках, покрывшихся за сутки после внесения их в дом зелёной плесенью в палец толщиной.

- Да как хотите. Нельзя так нельзя. - пожала плечами подруга. - Только не надо о сверхъестесственном.

Не надо так не надо.
Какое сверхъестенное, право слово?

... С тех пор, весь оставшийся месяц её жизни, Шара не выходила во двор без Кармы. А Карма - без Шары.
Выйдя во двор, они вначале стояли, плечом к плечу, хвостами повернувшись к крыльцу. Затем начинали обход - прикрывая тылы, идя рядом как по линейке.
Совершив санитарно-гигиенические свои дела, они снова вставали на пороге, грозно озирая окрестности. При этом Шара иногда, привстав на задние лапы, тёрлась мордой о кармину морду - и снова победно смотрела вокруг, как бы говоря:

- Видали, какая у меня собака?

Мы улыбались расстроганно.

Возвращались в дом животные тоже вместе, обязательно оглядываясь на пороге, прежде чем войти в дверь.

Потом Шара родила мёртвых котят.
Она их спрятала от нас, мёртвыми не считая, очевидно, пребывая в уверенности, что мы ничего не понимаем в котятах, и выбросим их.
Через два дня дом заполнился сладковатым тошнотворным запахом.

Мы были в отчаянии. Мы не хотели видеть мёртвых котят.
Тогда я попросила о помощи мальчишек - сыновей местных рачительных хозяев.
Джентльмены эти, друзья мои, пришли группой спасения нас, девочек, от нервных потрясений.
Спасатели завязали рты и носы платками, и вычистили наш дом.
Я выбросила мешок испорченной одежды, и вручила спасателям купюру в пятьдесят гривен. От этой суммы глаза их округлились, но деньги они отвергли:
- Та ви шо... Та ми ж по-сусідськи... Ми ж вас спасли?
- Спасли. - ответила я. - Но ви зробили дуже страшну роботу, а люба робота варта грошей.

Тогда они решили на эти деньги купить мороженного всем нам.
Мы ели мороженное, чисто вымывшись перед этим, сидя вместе со спасателями на пороге нашего дома. В доме были отворены все окна - дом проветривался.
Шара жалобно мяукала, она искала своих новых котят.
Сумеречные сгустки, котята прежние - были розданы в хорошие руки, а один из них, неделей раньше, унесен был в кровавом полотенце. Это Карма промахнулась зубовным щелчком, когда неосторожный маленький полез в её тарелку.
Страшная история случилась на моих глазах. Карма в ужасе от содеянного провела день под столом во дворе, забившись в вырытую ею яму, прищурив уши и поджав хвост.
Потом Шара подошла к ней, потёрлась мордой о морду и повела в дом.

За домом, совсем рядом с сарайчиком, венчающем могилу древнего Подпирающего Устои (сын уверял - бронзовый век) - мы устроили кошачье кладбище.

Потом вскоре и Шара с Леди Френсис умерли. Они умерли за час, обе на одном столе - и Карма две недели отказывалась от еды, лежала - морда на лапах, уши прищурены, глаза плакали.

... А за несколько часов до смерти кошек, утром, я вышла во двор.
На улицах стояли группами соседи. Мужчины рядом с мужчинами, женщины с женщинами.
Я всё поняла.

В сельской Украине бывает только один момент, когда мужчина не встанет рядом с женщиной, пусть даже это его жена, дочь, или мать.
А женщины отшатнутся от мужчин, даже родных.

Если вы выйдете вдруг на порог сельского украинского дома (не знаю уж, как занесёт вас в украинское село - на дачу, или в гости к старенькой маме, или же вы там живёте - как, правда, вы там живёте?) - и увидите группы мужчин и женщин, стоящие подчёркнуто отдельно - знайте, что на улицу эту, или на куток пришла смерть.
Группы негромко переговариваются между собой, но больше молчат.

Группы могут время от времени смешиваться, чтобы тут же, опомнившись, мгновенно рассчитаться вновь по половому признаку.
Женщины потом пойдут сидеть рядом с покойником, помогать убирать дом, устанавливать его жёлтыми тонкими свечами, укреплёнными в рюмках, на две трети заполненных зерном, затем пройдутся по соседям, собирая по пятёрочке, или кто сколько сможет - на смерть...
Мужчины уйдут готовить кладбищенское место.

Затем все вспомнят о своих делах, чтобы потом, сделав их, к вечеру опять собраться на улице группами.
И только на следующий день, после выноса покойника из дому (покойник должен провести ночь в своём доме), эти группы соединятся - сначала в кольцо вокруг покойника, которому показано полежать в гробу посреди своего двора, затем в процессию, идущую за гробом.

Почему так? Я не знаю. Я пробовала спрашивать. И люди в ответ мне удивлялись - да, надо же, действительно. Но объяснить такое разделение мне не могли - знать, не было таких законов, ограничений, из тех законов, в которых сельская Украина чаще всего не отдаёт себе отчёта и не задумывается о них, но свято соблюдает, с молоком матери впитав.

Итак, на улице стояли группы людей - мужчины отдельно, отдельно женщины.
И я порадовалась, что вышла на крыльцо, а не задала вопрос, выглянув в окошко. Такое не прощается.
Окно в присутствии смерти - табу в селе Украины.
Если на твоей улице умер кто-то - закрой окно, даже когда жара.
Если проходит мимо окошек твоих похоронная процессия - выйди на порог, не сметь взглядывать в окно! Ты оскорбишь тем самым процессию и собственно покойника.
Не спрашивайте, почему.
Это с молоком...

- Кто умер? - спросила я, подойдя к женщинам.
(я иногда раньше, живя в своём родном селе, по молодости лет и недомыслию, подходила с таким вопросом к мужчинам - они отшатывались от меня и отходили к своим)

- А, не тревожьтесь. - ответила одна. - Соседка умерла. Вы её не знаете.
Я удивилась. Я думала, что познакомилась со всеми соседками.
- Она лежала парализованной девять месяцев. - сказала мне одна из женщин.
Остальные переглянулись и опустили взгляды.

- А где она жила? - спросила я.
- А на углу вот. - объяснили мне.
- На перекрёстке? - спросила я.
- Да. Слава Богу. Наконец отмучилась. Долго не могла умереть. - ответила вторая.
- Не говори так! - чуть повысила голос первая.
И тут же защебетала сладко, повернувшись ко мне:
- А как у вас дела? А я смотрю, ваши помидорчики удались...

Я поняла, что лишняя здесь, и вошла в дом, прикрыв окна и двери.

А через несколько часов я забыла обо всём, пытаясь спасать своих кошек.
Затем - друзья наши, мальчишки, вновь помогли нам закопать два окоченевших тельца.
Затем мы плакали, сидя на пороге и поедая мороженное, которое мальчишки опять принесли для нас и для себя.
Санди уверяла меня, что я ни в чём не виновата. А как можно не виноватой быть в смерти? Смерть делает виновными всех оставшихся. Оставляя их должными умершему.
Даже если умершие - твои кошки.

Вечер был жарким, и Санди заявила, что ляжет спать в саду, в гамаке.
В гамаке обычно спала Тигра, но Тигры не было дома, она как раз возвращалась домой из Иноземья.

Я испугалась. Я долго просила Санди не оставаться ночью в саду, но объяснить причину мне было не моги.
И Санди улеглась в гамаке.
Я сидела на кухне. Я курила, пыталась читать. Плакала, пыталась не плакать. Я прислушивалась к шорохам за окном. Брала в руки мешочек с лавандой и нюхала его.
Потом я обрела твёрдое решение забрать из гамака Санди, и вышла с этим решением во двор. Но причину сказать ей было по-прежнему - осознавала я - не моги.

Двор оказался залит запахом.
Сладким запахом, услышав который однажды, не забудешь никогда.
Я сошла с крыльца к дорожке, ведущей к гамаку - запах усиливался. Чем ближе я подходила к старой черешне и молодой яблоне, между которыми подвесили мы гамак, тем более слышался мне этот запах.
Я будто плыла в нём, гребя с усилием вязкий воздух.

- Я не могу уснуть. - сказала мне Санди. - И чем это пахнет?
- Пойдём домой. - шепнула я ей, присев на табурет у гамака.
Этот табурет поставила Тигра, торжественно объявив его ночным столиком. На табурете стояла кружка с компотом, маленький светильник на батарее - и это было единственное освещение тёмной улицы, если не считать свечных огней, через открытые двери дома на перекрёстке освещавших двор, куда завтра должны были вынести из дома покойницу, нашу неизвестную соседку.

- Пойдём, что-то мне не по себе. - охотно согласилась Санди.

И мы пошли домой по дорожке, словно плывя с усилием в волнах этого запаха, сконцентрированного именно на этой дорожке.

Запаха ладана.